На аукционах идет довольно неплохо... Хотя, на мой взгляд, краски его несколько странны, словно у человека, которым может кричать, но от страха лишился голоса... Размеры его живописи впечатляют, но в полотнах заключена какая-то нервность... Очень нравилось семейству Клайфердов, он-то наш, а жена то ли из Киева, то ли из Москвы. Они покупали его полотна в Париже и Женеве. Кажется, году в семьдесят третьем или пятом, могу ошибиться, цена была пристойной, но не сумасшедшей, как на Пикассо. Что-то восемь тысяч долларов к продаже. Торт дошли до пятнадцати, не более того. Да, пятнадцать, Клайферды уплатили пятнадцать, я получал эту информацию от Саймонза, он тогда ставил на русскую живопись, хотел собрать коллекцию для Штатов.

— Коллекцию одной лишь русской живописи?

— Да.

— Резон?

— Какой-то фонд, из тех, что работает на Центральное разведывательное управление, обещал ему поддержку. Видимо, политическая акция, ставка на обиженных и гонимых в России...

— Отчего же он не купил Врубеля?

— Он не смог купить не только Врубеля, но и Рериха, Пастернака-отца, Малявина... Все-таки фонд — это фонд, а банк Клайферда располагает большими возможностями, когда речь идет о приобретении тех картин, в которых заинтересована мадам...

— А как ценится Врубель в России?

— Джос, я ничего не знаю про эту страну, кроме того, что там правят коммунисты... Я пытался начать бизнес с их художниками, которые уехали на Запад, но из этого ничего не получилось.

— Отчего?

— Странные люди... Вы вообще-то знаете, как мы создаем художника?

— Нет.

— Объясню. Вы, как дипломат, занимавшийся вопросами культуры, должны понять систему создания имен в искусстве... Итак, мне сообщают, что в некоем городе появился талантливый молодой, — обязательно молодой, — или, на худой конец, совершенно не приспособленный к жизни художник. Естественно, никто у него ничего не покупает, нет денег на квартиру, на краски, на холст и на аборт спутнице жизни.